Историко-философские исследования. 15 страница

ние Мусея-орфика: <Из одного все рождается и в него же раз-

решается> (Dioq proeem. 1, 3) как прекрасное стихийно-мате-

риалистическое определение материи, а учение тех же орфиков

о пепле титанов и крови Диониса, о теле - темнице души, о

назначении человека быть перегонным аппаратом очищения

крови Диониса - как подозрительные на субъективный идеа-

лизм метания античной мысли (29). Иными словами, дуализм

оснований толкуется как дуализм позиций на одном основа-

нии, что не только затрудняет понимание античной филосо-

фии, но и закрывает пути к пониманию мифа.

Сами античные философы остро ощущают этот дуализм

именно как парность несводимых друг к другу оснований.

Протагор у Платона так начинает спор о природе добродетели:

<Но как мне вам это показать: с помощью ли мифа, какие рас-

сказывают старики молодым, или же с помощью рассужде-

ния?> (Протагор, 320 С). Такая парность эквивалентных объяс-

нений отмечается сегодня повсеместно в странах традицион-

ной культуры, пытающихся привить на своей почве науку. Дарт

и Прадхан так описывают поведение непальских школяров в

подобной ситуации: <За малыми исключениями нам давались

как мифологически-ориентированные, так и школьно-ориенти-

М.К.Петров___________________________160

рованные объяснения явлений в одном и том же опросе, ино-

гда даже одним и тем же лицом. Так, объясняя землетрясение,

один в группе из четырех мальчиков-чхетров сказал: <Земля ле-

жит на спине рыбы. Когда рыба устает, она сдвигает груз и

трясет землю>. Все согласились, но другой тут же добавил: <В

центре земли есть огонь. Он рвется наружу, и когда разламыва-

ет землю, бывают землетрясения>. Все согласились и с этим. В

группе школьников-неварцев на те же вопросы были даны сле-

дующие ответы: <Земля держится на четырех слонах, когда

один из них перекладывает тяжесть на другое плечо, бывают

землетрясения>; <Внутри земли огонь и расплавленный металл,

и они пытаются вырваться оттуда. Они могут разломать или

сдвинуть скалы земли и вызвать землетрясение>. И опять все

соглашаются с обоими объяснениями> (26, р. 651). Афинская

аудитория ведет себя ничуть не лучше: <Многие из присутст-

вующих отвечали, что как ему хочется, так пусть и излагает>

(Протагор, 320 С).

Но исследователи-то видят существо проблемы: <Ответы не-

варцев, лимбусов и чхетров очень похожи по содержанию, что



отражает, очевидно, общность страты мифологии и школьных

программ. Эта близость не может вызвать особого удивления,

поскольку эти три группы, при всех их различиях, имеют по

существу общую школьную систему и, в основном, единую ре-

лигию. Большее удивление вызывает тот факт, что каждая

группа почти всегда дает ответы того и другого типа, как это

показано выше, и что все члены группы обычно принимают

оба ответа. Конечно, нет ничего необычного в мысли, что дан-

ное явление может вызываться любой из различных причин и,

следовательно, вообще говоря, каждая из этих двух причин мо-

жет пониматься как потенциально истинная. Но здесь два типа

предлагаемых причин оказываются качественно столь различ-

ными, что не могут считаться обоюдоприемлемыми, так как

концептуально они относятся к совершенно различным идеям

природы... Противоречие выглядит гораздо более очевидным

для нас, чем для наших испытуемых, которые не высказывают

ни малейшего чувства неудовлетворенности по этому поводу...

Философия и литература Азии широко используют парадокс, и

противоречия здесь могут казаться скорее забавными, чем не-

терпимыми> (26, р. 651).

Это еще мягкое объяснение, предполагающее, что противо-

речие все-таки воспринимается, что удивляющий нас индиф-

161 _____________Язык. и предмет истории философии________________

ферентизм к формальной стороне объяснений не есть все же

полное отсутствие чувства содержательной формы, связи между

формой и содержанием, хотя, скажем, в трактовке непальски-

ми школярами природы знания, в том числе и <школьно-ори-

ентированного> знания, представлена именно эта незамкну-

тость формы на содержание. Уподобление идет по связям ми-

фа, старики и книги оказываются в едином regressus ad

infinitum, который замкнут на фигуру бога - творца, изобрета-

теля и покровителя искусства (26, р. 652-653). Мы же в наших

историко-философских исследованиях вообще не видим этой

парности ориентаций на разные концепты природы. Это и во-

влекает нас в довольно странные рассуждения.

Асмус, например, отдавая, и справедливо, приоритет в ис-

пользовании содержательного формализма Демокриту, который

первым, до Платона, заговорил о постигаемых не чувствами, а

умом идеях, тут же проводит гносеологическую демаркацию:

<Однако здесь сходство Платона с Демокритом в понимании

термина прекращается и между ними обнаруживается

противоположность. У Демокрита атомы-идеи, или атомы-формы,

недоступны чувствам только из-за слишком малой величины*. У

Платона идеи-формы, или идеи-виды, недоступны чувствам пото-

му, что сама природа их отнюдь не та, что природа вещей чувст-

венного мира. Демокритовские идеи-формы телесны, его атомы

- тела. Платоновские идеи-формы бестелесны. Иначе говоря,

воззрение Демокрита на формы - материализм, воззрение Плато-

на - идеализм. Платона - нечувственные формы, и по-

знание (или созерцание) этих форм принципиально иное, чем по-

знание (или созерцание) чувственных вещей> (30, с. 34-35).

При таком расположении демаркационных линий, когда

esse-percipi становится достаточным основанием для отнесения

философа к материалистам, самым последовательным материа-

листом стал бы Беркли, а всю науку, использующую бестелес-

ные умопостигаемые формализмы, пришлось бы числить по

идеалистическому ведомству. Нам кажется, и мы уже писали об

этом (23), что гносеология древних не выходит за рамки тен-

денции. Демокрит, скажем, и Платон действительно различены

по локализации логико-лингвистического формализма: у Де-

мокрита он за видимостью-мнением, в самом окружении, у

Платона - в социальной памяти, в социокоде, в ,

* (Аэций, 1, 12, 6).

6 - 739

М.К.Петров__________________________162

которое располагается где-то за головой человека, а не в окру-

жении. Но ни Демокрита, ни Платона не интересует гносеоло-

гия в том ее трансцендентальном понимании как теории по-

знания, перехода от незнания к знанию, кумуляции знания,

какое придала гносеологии немецкая классика. Оба действуют

в рамках тождества мысли и бытия, то есть не выходят за пре-

делы наличной соотнесенности знаковой (трансляционной) и

поведенческой (практической) реализаций знания. А в этих ки-

бернетических пределах, где адекватность знания предмету и

адекватность предмета знанию проверена в миллиардных по-

вторах, гносеологическая позиция может лишь в

акцентировании той или иной стороны комплексного целого.

Демокрит подчеркивает поведенческую, Платон - трансляци-

онную характеристику знания, только и всего.

Гораздо важнее другое, что и Демокрита и Платона эти

краевые акценты возвращают к схематике мифа, вынуждают

вводить второе основание. У Демокрита это менее заметно, хо-

тя уже античность отмечала причастность Демокрита к древней

схеме определения по природе, по началу-семени. Диоген пи-

шет: <И как у мира есть рождение, так у него есть и рост, ги-

бель и уничтожение в силу некоторой необходимости, а какова

последняя, он не разъясняет> (IX, 33). У Эпикура и, особенно,

у Лукреция этот тип определения по природе при-

мет более четкие, почти анаксагоровские черты предопределе-

ния по началу-рождению (см. у Т.Васильевой, 31), откуда он и

будет взят на вооружение философией нового времени по ли-

нии Гассенди (естественная теология) - Лейбниц (монадоло-

гия) - Гегель (абсолютный дух) - Шпенглер (судьба), хотя

уже Аристотель, переводя фисиологическую традицию семен-

ного истолкования определенности мира на категориальный

язык логики, рассматривает различия фисиологических толко-

ваний как нечто второстепенное: <Возникновение может со-

вершаться не только - привходящим образом - из несущест-

вующего, но также все возникает из существующего, именно

из того, что существует в возможности, но не существует в

действительности. И именно к этому бытию сводится единое

Анаксагора; ибо лучше его - и так же обстоит де-

ло и по отношению к смеси Эмпедокла и Анаксимандра, и по

отношению к тому, что о материи говорит Демокрит, - лучше

всего этого сказать: <Все вещи были вместе - в возможности,

в действительности же - нет> (Метафизика, 1069 в).

163_______________Язык и предмет истории философии________________

У Платона другой подход: содержательный логико-лингвис-

тический формализм (мир идей) образует матрицу неизменного

порядка (язык-систему Ельмслева), а сила, приводящая вещи к

порядку, берется из арсенала мифологии как свойственное все-

му живому и смертному трансляционное стремление к вечному

и неизменному через Эрос во всех его разновидностях от дето-

рождения до восхождения к идеям прекрасного, блага, спра-

ведливости. Элементы содержательного формализма - идеи,

виды - <стоят в природе как бы образцы, а прочие вещи под-

ходят к ним и становятся подобиями; так что самая причаст-

ность их видам есть не иное что, как уподобление им> (Парме-

нид, 132 D). Генерализация причастности к вечному идет по

мифологической универсалии порождения: <Все люди беремен-

ны как телесно, так и духовно, и, когда они достигают извест-

ного возраста, природа наша требует разрешения от бремени...

рождение - это та доля бессмертия и вечности, которая отпу-

щена смертному существу> (Пир, 206 С, Е).

И Демокрит и Платон говорят, в сущности, об одном и том

же - о содержательной форме или об оформлении содержа-

ния. Но у Демокрита слово - (Плутарх), <звучащая

статуя> (Олимпиодор), а у Платона, если судить по ,

слово несет скорее врожденное, по природе содержание. Де-

мокрит собирает формализм с уровня букв-стихий, неизбежно

разрывая при этом связь истинности по природе и заменяя ее

связью по установлению (В 26). Платон идет от всеобщих кате-

горий социального бытия: <В действительности все связуется и

удерживается благом и долгом> (Федон, 99 С), и, обнаруживая

недостаточность формализма самого по себе, снимает эту не-

достаточность не с помощью истины-соответствия, как это

приходится делать после Демокрита всем тем, кто признает те-

зис (имена по ус-

тановлению), а с помощью дополнительного регулятора - души.

Демокрит определенно ближе к современному естественнонауч-

ному пониманию формализма природы как распределенного и

размытого , тогда как для Платона более характерен

подход кибернетический, выделяющий регулятор в часть целого.

За всем тем ни Демокрит, ни Платон не знают собственно

гносеологии, движения от наличного к новому, неизвестному.

Как только речь заходит о творчестве, где они могли бы четко

определить свои позиции, оба оказываются, по сути дела, на

одной мифологической позиции: творчество - удел богов, поэт

М.К.Петров__________________________164

или изобретатель лишь связь между богом и людьми. Здесь

спорить можно только о приоритете в духе, скажем, замечания

Лосева: <Из философов не Платон, а Демокрит учит впервые о

поэтической > (28, с. 479), но вряд ли в подобный при-

оритет можно вложить гносеологический смысл.

В линии Сократ - Платон - Аристотель окончательный

переход на логико-лингвистическую основу сдерживался двумя

препятствиями. Одно было связано с трудностью постижения

мира абстракции, споры Сократа все, собственно, построены

на отвлечении от чувственного, а другое - с очевидной избы-

точностью языковой формы, позволяющей, как это демонстри-

ровали софисты, с одинаковой убедительностью говорить и за

и против, то есть использовать язык не как систему истинного

знания, а как средство. Недостаточность феноменологического

объяснения и необходимость привлечения этического аргумен-

та вскрывались достаточно ясно. Полемика Сократа против

Анаксагора в (97 С-99 D) есть, по сути дела, поле-

мика против всей традиции, против самой

возможности объяснить мир социального поведения из <жил,

костей, суставов и сухожилий>. Возникающая здесь неопреде-

ленность фиксируется точно: <Да, клянусь псом, эти жилы и

эти кости уже давно, я думаю, были бы где-нибудь в Мегарах

или в Беотии, увлеченные ложным представлением о лучшем,

если бы я не признал более справедливым и более прекрасным

не бежать и не скрываться, но принять любое наказание, какое

бы ни назначило мне государство> (Федон, 98 Е-99 А).

В попытках закрыть эту неопределенность на уровне пове-

дения Сократ постоянно возвращается к идее высшей управ-

ляющей инстанции. Это прежде всего душа в теле: <Когда душа

и тело соединены, природа велит одному подчиняться и быть

рабом, а другой - властвовать и быть госпожою> (Федон, 80

А). Это и закон (Критон,) и демон (Апология Сократа), и боги:

<Сокровенное учение гласит, что мы, люди, находимся как бы

под стражей и что не следует ни избавляться от нее своими си-

лами, ни бежать... о нас пекутся и заботятся боги, и потому

мы, люди, - часть божественного достояния> (Федон, 62 В).

Опорная аналогия такого движения к авторитетной инстанции

самоочевидна. Еще Евмей выразил это рабское умонастроение:

Он, столь ко мне благосклонный; меня б он устроил, мне дал бы

Поле, и дом, и невесту с богатым приданым, и, словом,

165_______________Язык и предмет истории философии_________________

Все, что служителям верным давать господин благодушный

Должен, когда справедливые боги успехом усердье

Их наградили...

Одиссея, XIV, 62-66

Сократ, пытаясь втолковать Кебету идею человека - боже-

ственного достояния, обращается именно к этому <естествен-

ному> чувству: <Но если бы кто-нибудь из тебе принадлежащих

убил себя, не справившись предварительно, угодна ли его

смерть тебе, ты бы, верно, разгневался и наказал бы его, будь

это в твой власти?> Кебет отвечает твердо: (Фе-

дон, 62 С). Эта рабская психология принадлежности, достоя-

ния существенно отличается от психологической установки ми-

фа, где бог - покровитель, соучастник деятельности, средство

хранения и умножения социального знания. Вектор поисков

Сократа нацелен не на этого мифологического бога, а на нечто

совсем другое - на сущность кибернетическую, на иерархию

господствующих регуляторов.

Тот же смысл приобретают, по сути дела, и поиски способов

закрыть избыточность языковой формы. Горгий так объясняет эту

избыточность: <Красноречием надлежит пользоваться по справед-

ливости. Если же кто-нибудь, став оратором, затем злоупотребит

своим искусством и своей силой, то не учителя надо преследовать

и изгонять из города: ведь он передал свое умение другому для

справедливого пользования, а тот употребил его с обратным умыс-

лом> (Горгий, 457 ВС). Нейтральность речи по отношению к со-

держанию и к целям ее использования, то есть очередная неопре-

деленность, закрывается все тем же способом - обращением к

иерархии идей. За формализмом непосредственно данного в речи

усматривается какой-то другой, более содержательный и истин-

ный. В строгом смысле слова это требование на <естественную

логику>, но, поскольку оба восхождения - поиск авторитетной

инстанции и поиск иерархии идей - совершаются по функции

регулирования, здесь может обнаружиться и требование на еди-

ный, вечный, всеблагий регулятор - на бога монотеизма.

У Платона это замыкание оформляющих иерархий происхо-

дит на фигуре демиурга, существа вполне личного, хотя и

ущербного (лишен зависти). Эта ущербность не случайна: на-

чиная с Ксенофана, бог которого неподвижен - <переходить с

места на место ему не подобает> (Симплиций, Phys. 22, 9) и

(Диоген, IX, 19). - идет процесс трансформации

М.К.Петров__________________________166

буйных богов олимпийского семейства в вечные и упорядочен-

ные регуляторы. Дальше других в этом направлении идет Ари-

стотель: его первый двигатель, который разумно движет, оста-

ваясь неподвижным, бесспорный кибернетический полюс мира

- форма форм, цель целей, регулятор регуляторов.

Но , скрытый за формализмом речи,

действительно обнаруживается. По ходу критики софистики, в

погоне за устойчивым и неизменным Аристотель открывает

формальную логику, силлогистику. Он исследует их на языко-

вом материале, на движении мысли в предложениях-суждениях

и тут же распространяет законы формальной логики на первую

сущность - на порождающую способность материи, которой

предписывается теперь быть способной принимать противопо-

ложные определения через изменения себя самой, оставаясь

тождественной в изменениях по числу, то есть быть способной

порождать через уничтожение выбора.

Является ли этот лингвистическим?

Нам кажется, что на этот вопрос, выходящий за рамки настоя-

щей статьи, ответ можно получить из анализа судьбы четырех-

начальной сущности Аристотеля. В какой-то мере он дан уже

Галилеем, по которому книга природы <написана на языке ма-

тематики>, а также и Гоббсом, который с помощью принципа

инерции устранил из картины мира все, способное двигать, ос-

таваясь неподвижным. Результаты современной лингвистики

подтверждают, что формальная логика не относится к числу

языковых явлений, принадлежит миру поведения, а не обще-

ния. Языковой и математический формализмы различны по

природе: первый относится к творчеству, второй - к репродук-

тивному поведению. Соответственно, перед историей философии

возникает, нам кажется, задача раздельного или, во всяком случае,

различенного анализа общения и поведения, поскольку собствен-

но гносеология, теория получения нового знания, а не функцио-

нирования наличного, располагается в области общения.

Литература

1. Zipf O.K. Human Behaviour and the Principle of Least Effort. Camb.,

Mass., 1949.

2. Hockett Ch. F. Grammar for Hearer, Proceed, of Sump. in Appl.

Math., vol. XII, N.Y., 1961.

3. Соссюр Ф. Курс общей лингвистики. В кн.: История языкознания

XIX и XX веков в очерках и извлечениях. Ч. 1. М., 1960.

ft

I"'>.

167_______________Язык и предмет истории философии_________________

4. Ельмслев Л. Язык и речь // История языкознания XIX и XX веков

в очерках и извлечениях. Ч. II. М., 1960.

5. Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. В кн.: Новое в лингвис-

тике. Вып. 1. М., 1960.

6. Блумфилд Л. Язык. В кн.: История языкознания XIX и XX веков в

очерках и извлечениях. Ч. II. М., 1960.

7. Хауген Э. Направления в современном языкознании. В кн.: Новое

в лингвистике. Вып. 1. М., 1960.

8. Maschine Translation of Languages. N.Y., 1955.

9. Хэррис 3.С. Совместная встречаемость и трансформация в языко-

вой структуре. В кн.: Новое в лингвистике. Вып. 2. М., 1962.

10. Бар-Хиллел И. Будущее машинного перевода // Филологические

науки, 1962, № 4.

11. Таубе М. Вычислительные машины и здравый смысл. М., 1964.

12. Лем С. Сумма технологии. М., 1968.

13. Хомский Н. Синтаксические структуры. В кн.: Новое в лингвисти-

ке. Вып. 2. М., 1962.

14. Ульдалль X.И. Основы глоссематики. В кн.: Новое в лингвистике.

Вып. 1. М., 1960.

15. Салтыков-Щедрин М.Е. Избр. соч. М.-Л., 1947.

16. Кант И, Соч., т. 3. М., 1964.

17. Ingve V.Н. A Model and a Hypothesis for Language Stucture //

Proceed, of the A. Ph.S, 1966, vol. 104, № 5.

18. Выготский Л.С. Избранные психологические исследования. М., 1956.

19. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. т. 1.

20. Сепир Э. Язык. В кн.: История языкознания XIX и XX веков в

очерках и извлечениях. Ч. II. М., 1960.

21. Уорф Б.Л. Отношение норм поведения и мышления к языку. В

кн.: Новое в лингвистике. Вып. 1, М., 1960.

22. Уорф Б.Л. Наука и языкознание. В кн.: Новое в лингвистике. Вып.

1. М., 1960.

23. Петров М.К. Предмет и цели изучения истории философии // Во-

просы философии, 1969, № 2.

24. Арзаканян Ц.Г. Обсуждение методических проблем истории фило-

софии // Вопросы философии, 1969, № 9.

25. Антология мировой философии. Т. 1. М., 1969.

26. Dart F.E., Pradhan P.L. Cross-Cultural Teaching of Science // Science,

1967, vol. 155.

27. Кессиди Ф.Х. Философские и эстетические взгляды Гераклита

Эфесского. М., 1963.

28. Лосев А.Ф. История античной эстетики. М., 1963.

29. Томсон Дж. Первые философы. М., 1959.

30. Асмус В.Ф. Платон. М., 1969.

31. Васильева Т.В. Концепция природы у Лукреция // Вопросы фило-

софии, 1969, № 8.

30 декабря 1969

ЯЗЫК И МИРОВОЗЗРЕНИЕ

Столкнуть две проблемы в поисках синтеза - предприятие

всегда рискованное, способное вызвать нарекания как со сто-

роны тех, кто вообще не видит необходимости поднимать, а

тем более сталкивать проблемы, так и со стороны тех, кто ви-

дит и необходимость столкновений, и необходимость синтезов,

но видит другими глазами, через другие категориальные очки и

шоры, так что и проблемы смотрятся не так, а синтезы - и

подавно. Это краткое психологическое введение полезно, нам

кажется, и для автора и для читателя: автора оно предостерега-

ет от излишнего оптимизма, читателя - от априорного скепти-

цизма. А в целом, если постоянно держать в поле бокового

зрения симметричный принцип: ничего нельзя понять, когда

нет желания объяснить, как и ничего нельзя объяснить, когда нет

желания понять, то такое введение могло бы создать рабочую об-

становку, без которой не обойтись ни автору, ни читателю.

Нет нужды доказывать, что ни язык сам по себе, ни фило-

софия, ни предмет ее истории не являются окончательно изу-

ченными и познанными явлениями, контакт которых и диапа-

зон возможных следствий всегда можно предвидеть, а тем, кто

сомневается, предложить процедуру экспериментальной или

любой другой верификации. Дело явно обстоит много сложнее

и неопределеннее. Уже представление о контакте

языка и философии содержит многозначность, связанную с

тем, что язык как внеисторическое, возникающее вместе с по-

явлением общества явление, трудно без логических потрясений

вывести из этого внеисторического состояния и заставить <иг-

рать роль> - войти в контакт с явлением заведомо историче-

ским, возникающим на определенной стадии развития или в

определенных условиях существования общества, каким и вы-

глядит феномен философии. Еще сложнее с ролью языка в по-

явлении, становлении и развитии философии, когда язык попа-

дает по нормам нашей мысли в положение активного <нача-

ла>^, причастного либо к зачатию философии и предмета ее ис-

тории, либо к их колыбели, и поскольку ex nihilo nihil fit имеет

силу и для философских рассуждений, мы сразу же оказываем-

ся перед изгородью проблем-сомнений: с чего бы это вдруг

языку, который прекрасно обходился и без философии, брать

на себя функции пособничества в ее становлении и развитии?

Совершенно очевидно, что любой дедуктивный подход с

любым исходным набором постулатов^ будет иметь чисто кон-

венциональный смысл и при современном состоянии этой про-

блемы грозит срывом взаимопонимания. Начнем поэтому с ана-

лиза двух-трех конкретных исторических примеров участия языка

в формулировании и решении философской проблематики, а за-

тем уже попытаемся выйти через генерализацию результатов к бо-

лее жесткому определению возможной роли языка в появлении,

становлении и развитии философии и предмета ее истории.

1. СУБЪЕКТ - ОБЪЕКТ

Впервые более или менее четкая категориальная оппозиция

терминов субъект (~upokeimenon - ) и объект

(~antikeimenon - , ) появляется,

как известно, в Аристотеля на лингвистическом

основании^ Под субъектом-подлежащим здесь понимается

, способная к самоопределению и самосохранению

(энтелехиальная) единичная вещь - первичная сущность, о ко-

торой , а сама она <не сказывается

ни о каком подлежащем и не находится ни в каком подлежа-

щем - как, например, отдельный человек или отдельная лошадь>

(Категории, гл. 5). Объект же или вторичная сущность,

свойством единичности не обладает, зато обладает свойством

общности и , то есть употребляется в речи, а так-

же в силу тождества правил речи и законов бытия и в бытии для

определения первичных сущностей через общее: <А вторичными

сущностями называются те, в которых, как в видах, заключены

первичные, как эти виды, так и обнимающие их роды; к примеру,

единичный человек заключается как в виде в человеке вообще, а

родом для человека вообще будет живое существо> (там же).

no___________________________М.К.Петров

Категории единичности, непрерывности, преемственного

изменения определенно отнесены Аристотелем к субъекту-под-

лежащему-первичной сущности: <Главной особенностью сущ-

ности является, по-видимому, то, что, будучи тождественной и

единой по числу, она может получать противоположные опре-

деления> (там же). На это преемственное изменение-переопре-

деление при сохранении тождества наложены логические огра-

ничения тождества, противоречия и исключенного третьего,

что превращает объекты-дополнения-вторичные сущности в

дискретные моменты определенности, в средства познания и

описания первичных сущностей - вещей внешнего мира, а

также и в онтологические скелеты определенности, в детали

внутренних механизмов устойчивости и определенности <при-

родных> вещей, если подчеркивается тождество-соответствие

речевого (логического) и бытийного.

В несколько смазанной платонизмом форме субъект-объект-

ная оппозиция на лингвистическом основании была включена

Дата добавления: 2015-10-21; просмотров: 7 | Нарушение авторских прав


5288181215255688.html
5288235505410282.html
    PR.RU™